ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ

Лев Николаевич Толстой

Детство

Глава I.

УЧИТЕЛЬ КАРЛ ИВАНЫЧ

12 августа 18..., ровно в 3-ий денек после денька моего рождения, в который мне минуло 10 лет и в который я получил такие волшебные подарки, в семь часов утра — Карл Иваныч разбудил меня, ударив над самой моей головой хлопушкой — из сладкой бумаги на палке — по мухе. Он сделал ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ это так неудобно, что задел образок моего ангела, висевший на дубовой спинке кровати, и что убитая муха свалилась мне прямо на голову. Я высунул нос из-под одеяла, приостановил рукой образок, который продолжал качаться, сбросил убитую муху на пол и хотя заспанными, но сердитыми очами окинул Карла Иваныча ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ. Он же, в пестром ваточном халатике, подпоясанном поясом из той же материи, в красноватой вязаной ермолке с кисточкой и в мягеньких козловых сапогах, продолжал ходить около стенок, прицеливаться и хлопать.

«Положим, — задумывался я, — я небольшой, но для чего он беспокоит меня? Отчего он не лупит мух около Володи ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ ной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня; а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Только о том и задумывается всю жизнь, — шепнул я, — вроде бы мне делать проблемы. Он прекрасно лицезреет, что разбудил и напугал меня, но выказывает, будто бы не замечает... неприятный человек! И халатик, и ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ шапочка, и кисточка — какие неприятные!»

В то время как я таким макаром на уровне мыслей выражал свою досаду на Карла Иваныча, он подошел к собственной кровати, посмотрел на часы, которые висели над нею в шитом бисерном башмачке, повесил хлопушку на гвоздик и, как приметно было, в самом приятном расположении духа ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ оборотился к нам.

— Auf, Kinder, auf!.. s'ist Zeit. Die Mutter ust schon im Saal[1], — кликнул он хорошим германским голосом, позже подошел ко мне, сел у ног и достал из кармашка табакерку. Я притворился, как будто сплю. Карл Иваныч поначалу понюхал, утер нос, щелкнул пальцами тогда и только ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ принялся за меня. Он, посмеиваясь, начал щекотать мои пятки. — Nun, nun, Faulenzer![2]— гласил он.

Как я ни страшился щекотки, я не вскочил с постели и не отвечал ему, а только поглубже запрятал голову под подушки, изо всех сил брыкал ногами и употреблял все старания удержаться от хохота ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ.

«Какой он хороший и как нас любит, а я мог так плохо о нем помыслить!»

Мне было обидно и на себя самого и на Карла Иваныча, хотелось смеяться и хотелось рыдать: нервишки были расстроены.

— Ach, lassen sie[3], Карл Иваныч! — заорал я со слезами на очах, высовывая голову из-под ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ подушек.

Карл Иваныч опешил, оставил в покое мои подошвы и с беспокойством стал спрашивать меня: о чем я? не лицезрел ли я чего дурного во сне?.. Его доброе германское лицо, роль, с которым он старался угадать причину моих слез, заставляли их течь еще обильнее: мне было совестно, и я не осознавал, как ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ в минуту перед тем я мог не обожать Карла Иваныча и отыскивать неприятными его халатик, шапочку и кисточку; сейчас, напротив, все это казалось мне очень милым, и даже кисточка казалась очевидным подтверждением его доброты. Я произнес ему, что плачу оттого, что лицезрел дурной сон, — как будто ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ maman погибла и ее несут хоронить. Все это я придумал, так как решительно не помнил, что мне снилось в эту ночь; но когда Карл Иваныч, тронутый моим рассказом, стал утешать и успокаивать меня, мне казалось, что я точно лицезрел этот ужасный сон, и слезы полились уже от другой предпосылки.

Когда Карл ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ Иваныч оставил меня и я, приподнявшись на постели, стал натягивать чулки на свои мелкие ноги, слезы незначительно унялись, но сумрачные мысли о придуманном сне не оставляли меня. Вошел дядька Николай — небольшой, чистенький человечек, всегда суровый, осторожный, уважительный и большой компаньон Карла Иваныча. Он нес наши платьица и обувь ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ. Володе сапоги, а мне покуда еще несносные ботинки с бантиками. При нем мне было бы совестно рыдать; притом утреннее солнышко забавно светило в окна, а Володя, передразнивая Марью Ивановну (гувернантку сестры), так забавно и громко хохотал, стоя над умывальником, что даже суровый Николай, с полотенцем на плече, с мылом в ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ одной руке и с рукомойником в другой, улыбаясь, гласил:

— Будет вам, Владимир Петрович, извольте мыться.

Я совершенно развеселился.

— Sind sie bald fertig?[4]— послышался из классной глас Карла Иваныча.

Глас его был строг и не имел уже того выражения доброты, которое тронуло меня до слез. В классной Карл Иваныч был совершенно ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ другой человек: он был наставник. Я живо оделся, помылся и, еще с щеткой в руке приглаживая влажные волосы, явился на его клич.

Карл Иваныч, с очками на носу и книжкой в руке, посиживал на собственном обыкновенном месте, меж дверцей и окошком. Влево от двери были две полочки: одна — наша ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, детская, другая — Карла Иваныча, собственная . На нашей были всех видов книжки — учебные и неучебные: одни стояли, другие лежали. Только два огромных тома «Histoire des voyages»[5], в бардовых переплетах, чинно упирались в стенку; а позже пошли длинноватые, толстые, огромные и мелкие книжки, — корочки без книжек и книжки без ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ корочек; все туда же, бывало, нажмешь и всунешь, когда отдадут приказ перед рекреацией привести в порядок библиотеку, как звучно называл Карл Иваныч эту полочку. Коллекция книжек на своей если не была так велика, как на нашей, то была еще разнообразнее. Я помню из их три: немецкую брошюру об ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ унавоживании огородов под капусту — без переплета, один том истории Семилетней войны — в пергаменте, прожженном с 1-го угла, и полный курс гидростатики. Карл Иваныч огромную часть собственного времени проводил за чтением, даже разладил им свое зрение; но, не считая этих книжек и «Северной пчелы», он ничего не читал.

В числе предметов, лежавших на ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ полочке Карла Иваныча, был один, который больше всего мне его припоминает. Это — кружок из кардона, вставленный в древесную ножку, в какой кружок этот подвигался средством шпеньков. На кружке была наклеена картина, представляющая карикатуры некий барыни и парикмахера. Карл Иваныч прекрасно клеил и кружок этот сам изобрел и сделал ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ для того, чтоб защищать свои слабенькие глаза от броского света.

Как сейчас вижу я впереди себя длинноватую фигуру в ваточном халатике и в красноватой шапочке, из-под которой показываются редчайшие седоватые волосы. Он посиживает около столика, на котором стоит кружок с парикмахером, бросавшим тень на его лицо; в одной ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ руке он держит книжку, другая лежит на ручке кресел; около него лежат часы с нарисованным егерем на циферблате, клетчатый платок, темная круглая табакерка, зеленоватый футляр для очков, щипцы на лоточке. Все это так чинно, аккуратненько лежит на собственном месте, что по одному этому порядку можно заключить, что у Карла Иваныча ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ совесть чиста и душа покойна.

Бывало, как досыта набегаешься понизу по зале, на цыпочках прокрадешься наверх, в классную, смотришь — Карл Иваныч посиживает для себя один на собственном кресле и с спокойно-величавым выражением читает какую-нибудь из собственных возлюбленных книжек. Время от времени я заставал его и в такие ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ минутки, когда он не читал: очки спускались ниже на большенном орлином носу, голубые полузакрытые глаза смотрели с каким-то особым выражением, а губки обидно улыбались. В комнате тихо; только слышно его равномерное дыхание и бой часов с егерем.

Бывало, он меня не замечает, а я стою у двери ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ и думаю: «Бедный, бедный старик! Нас много, мы играем, нам забавно, а он — один-одинешенек, и никто-то его не приголубит. Правду он гласит, что он сирота. И история его жизни какая страшная! Я помню, как он говорил ее Николаю, — страшно быть в его положении!» И так ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ жаль станет, что, бывало, подойдешь к нему, возьмешь за руку и скажешь: «Lieber[6]Карл Иваныч!» Он обожал, когда я ему гласил так; всегда приголубит, и видно, что растроган.

На другой стенке висели ландкарты, все практически рваные, но умело подкленные рукой Карла Иваныча. На третьей стенке, посреди которой была дверь вниз, с ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ одной стороны висели две линейки: одна — изрезанная, наша, другая — новая, собственная , употребляемая им более для поощрения, чем для линевания; с другой — темная доска, на которой кружками отмечались наши огромные проступки и крестиками — мелкие. Влево от доски был угол, в который нас ставили на колени.

Как мне памятен этот ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ угол! Помню заслонку в печи, отдушник в этой заслонке и шум, который он создавал, когда его поворачивали. Бывало, стоишь, стоишь в углу, так что колени и спина заболят, и думаешь: «Забыл про меня Карл Иваныч: ему, должно быть, покойно посиживать на мягеньком кресле и читать свою гидростатику, — а каково мне?» — и ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ начнешь, чтоб напомнить о для себя, потихоньку отворять и затворять заслонку либо колупать штукатурку со стенки; но если вдруг свалится с шумом очень большой кусочек на землю — право, один ужас ужаснее всякого наказания. Оглянешься на Карла Иваныча, — а он посиживает для себя с книжкой в руке ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ и будто бы ничего не замечает.

Посреди комнаты стоял стол, покрытый оборванной темной клеенкой, из-под которой в почти всех местах показывались края, изрезанные перочинными ножиками. Кругом стола было несколько некрашеных, но от долгого потребления залакированных табуретов. Последняя стенка была занята 3-мя окошками. Вот какой был вид из их: прямо под окнами ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ дорога, на которой любая выбоина, каждый камешек, любая колея издавна знакомы и милы мне; за дорогой — стриженая липовая аллейка, из-за которой где-то показывается плетеный частокол; через аллейку виден луг, с одной стороны которого гумно, а напротив лес; далековато в лесу видна избушка охранника. Из окна вправо видна ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ часть террасы, на которой сиживали заурядно огромные до обеда. Бывало, покуда поправляет Карл Иваныч лист с диктовкой, выглянешь в ту сторону, видишь черную головку матушки, чью-нибудь спину и смутно слышишь оттуда говор и хохот; так сделается обидно, что нельзя там быть, и думаешь: «Когда же я ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ буду большой, перестану обучаться и всегда буду посиживать не за диалогами, а с теми, кого я люблю?» Досада перейдет в грусть, и, Бог знает отчего и о чем, так задумаешься, что и не слышишь, как Карл Иваныч сердится за ошибки.

Карл Иваныч снял халатик, надел голубий фрак с возвышениями ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ и сборками на плечах, оправил перед зеркалом собственный галстук и повел нас вниз — здороваться с матушкой.

Глава II.

MAMAN

Матушка посиживала в гостиной и разливала чай; одной рукою она придерживала чайник, другою — кран самовара, из которого вода текла через верх чайника на поднос. Но хотя она смотрела внимательно, она не ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ замечала этого, не замечала и того, что мы вошли.

Настолько не мало появляется мемуаров прошедшего, когда стараешься оживить в воображении черты возлюбленного существа, что через эти мемуары, как через слезы, смутно видишь их. Это слезы воображения. Когда я стараюсь вспомнить матушку такою, какою она была в это время, мне представляются только ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ ее коричневые глаза, выражающие всегда схожую доброту и любовь, родинка на шейке, незначительно ниже того места, где вьются мелкие волосики, шитый и белоснежный воротничок, теплая сухая рука, которая так нередко меня голубила и которую я так нередко целовал; но общее выражение ускользает от меня.

Влево от ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ дивана стоял старенькый британский рояль; перед роялем посиживала черномазенькая моя сестрица Любочка и розовенькими, только-только вымытыми прохладной водой пальчиками с приметным напряжением разыгрывала этюды Clementi. Ей было одиннадцать лет; она прогуливалась в коротком холстинковом платье, в беленьких, обшитых кружевом, панталончиках и октавы могла брать только arpeggio[7]. Около нее ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, вполуоборот, посиживала Марья Ивановна в чепце с розовыми лентами, в голубой кацавейке и с красноватым сердитым лицом, которое приняло еще больше серьезное выражение, как вошел Карл Иваныч. Она грозно поглядела на него и, не отвечая на его поклон, продолжала, топая ногой, считать: «Un, deux, trois, un, deux, trois»[8], — еще громче ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ и повелительнее, чем до этого.

Карл Иваныч, не обращая на это ровно никакого внимания, по собственному обыкновению, с германским приветствием подошел прямо к ручке матушки. Она опамятовалась, тряхнула головкой, будто бы желая этим движением отогнать печальные мысли, подала руку Карлу Иванычу и поцеловала его в морщинистый висок, в ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ то время как он целовал ее руку.

— Ich danke, lieber[9]Карл Иваныч, — и, продолжая гласить по-немецки, она спросила: — Отлично ли спали малыши?

Карл Иваныч был глух на одно ухо, а сейчас от шума за роялем совсем ничего не слыхал. Он наклонился поближе к диванчику, оперся одной рукою о стол, стоя ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ на одной ноге, и с ухмылкой, которая тогда мне казалась верхом утонченности, приподнял шапочку над головой и произнес:

— Вы меня извините, Наталья Николаевна? Карл Иваныч, чтоб не простудить собственной нагой головы, никогда не снимал красноватой шапочки, но каждый раз, входя в гостиную, спрашивал на это позволения.

— Наденьте ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, Карл Иваныч... Я вас спрашиваю, отлично ли спали малыши? — произнесла maman, подвинувшись к нему и достаточно звучно.

Но он снова ничего не слыхал, прикрыл плешину красноватой шапочкой и еще милее улыбался.

— Постойте на минуту, Мими, — произнесла maman Марье Ивановне с ухмылкой, — ничего не слышно.

Когда матушка улыбалась, как ни ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ отлично было ее лицо, оно делалось несоизмеримо лучше, и кругом все будто бы веселело. Если б в томные минутки жизни я хоть мимолетно мог созидать эту ухмылку, я бы не знал, что такое горе. Мне кажется, что в одной ухмылке состоит то, что именуют красотою лица: если ухмылка добавляет красоты лицу, то ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ лицо отлично; если она не изменяет его, то оно заурядно; если она портит его, то оно плохо.

Поздоровавшись со мною, maman взяла обеими руками мою голову и отбросила ее вспять, позже поглядела внимательно на меня и произнесла:

— Ты рыдал сейчас?

Я не отвечал. Она поцеловала меня в глаза ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ и по-немецки спросила:

— О чем ты рыдал?

Когда она разговаривала с нами дружественно, она всегда гласила на атом языке, который знала в совершенстве.

— Это я во сне рыдал, maman, — произнес я, припоминая со всеми подробностями придуманный сон и невольно содрогаясь при этой мысли.

Карл Иваныч подтвердил мои ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ слова, но умолчал о сне. Поговорив еще о погоде, — разговор, в каком приняла роль и Мими, — maman положила на поднос 6 кусочков сахару для неких знатных слуг, стала и подошла к пяльцам, которые стояли у окна.

— Ну, ступайте сейчас к папа, малыши, да скажите ему, чтоб он обязательно ко ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ мне зашел, до того как пойдет на гумно.

Музыка, считанье и суровые взоры снова начались, а мы пошли к папа. Пройдя комнату, удержавшую еще от времен дедушки заглавие официантской , мы вошли в кабинет.

Глава III.

ПАПА

Он стоял около письменного стола и, указывая на какие-то конверты, бумаги и кучки средств, кипятился ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ и с жаром толковал что-то приказчику Якову Михайлову, который, стоя на собственном обыкновенном месте, меж дверцей и барометром, заложив руки за спину, очень стремительно и в различных направлениях шевелил пальцами.

Чем больше кипятился папа, тем резвее двигались пальцы, и напротив, когда папа замолкал, и пальцы останавливались; но когда ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ Яков сам начинал гласить, пальцы приходили в наисильнейшее беспокойство и отчаянно прыгали в различные стороны. По их движениям, мне кажется, можно бы было угадывать потаенные мысли Якова; лицо же его всегда было тихо — выражало сознание собственного плюсы и совместно с тем подвластности, другими словами: я прав, а ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ вобщем, воля ваша!

Лицезрев нас, папа только произнес:

— Погодите, на данный момент.

И показал движением головы дверь, чтоб кто-либо из нас затворил ее.

— Ах, Боже мой милостивый! что с тобой сегодня, Яков? — продолжал он к приказчику, подергивая плечом (у него была эта привычка). — Этот конверт со вложением восьмисот рублей...

Яков подвинул ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ счеты, кинул восемьсот и устремил взгляды на неопределенную точку, ждя, что будет далее.

— ...для расходов по экономии в моем отсутствии. Понимаешь? За мельницу ты должен получить тыщу рублей... так либо нет? Залогов из казны ты должен получить назад восемь тыщ; за сено, которого, по твоему же расчету ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, можно реализовать семь тыщ пудов, — кладу по 40 5 копеек, — ты получишь три тыщи; как следует, всех средств у тебя будет сколько? Двенадцать тыщ... так либо нет?

— Так точно-с, — произнес Яков.

Но по быстроте движений пальцами я увидел, что он желал сделать возражение; папа перебил его:

— Ну, из этих-то средств ты ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ пошлешь 10 тыщ в Совет за Петровское. Сейчас средства, которые находятся в конторе, — продолжал папа (Яков смешал прежние двенадцать тыщ и кинул 20 одну тыщу), — ты принесешь мне и сегодняшним же числом покажешь в расходе. (Яков смешал счеты и перевернул их, демонстрируя, должно быть, этим, что и средства ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ 20 одна тыща пропадут так же.) Тот же конверт с средствами ты передаешь от меня по адресу.

Я близко стоял от стола и посмотрел на надпись. Было написано: «Карлу Ивановичу Мауеру».

Должно быть, заметив, что я прочитал то, чего мне знать не надо, папа положил мне руку на плечо и легким движением показал ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ направление прочь от стола. Я не сообразил, ласка ли это либо замечание, на всякий же случай поцеловал огромную жилистую руку, которая лежала на моем плече.

— Слушаю-с, — произнес Яков. — А какое приказание будет насчет хабаровских средств? Хабаровка была деревня maman.

— Бросить в конторе и никак никуда ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ не употреблять без моего приказания.

Яков помолчал несколько секунд; позже вдруг пальцы его закрутились с усиленной быстротой, и он, переменив выражение послушливого тупоумия, с которым слушал господские приказания, на характерное ему выражение плутоватой сметливости, подвинул к для себя счеты и начал гласить:

— Позвольте вам доложить, Петр Александрыч, что, как ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ вам будет угодно, а в Совет к сроку заплатить нельзя. Вы изволите гласить, — продолжал он с расстановкой, — что должны получиться средства с залогов, с мельницы и сена. (Высчитывая эти статьи, он кинул их на кости.) Так я боюсь, вроде бы нам не ошибиться в расчетах, — прибавил он, помолчав малость и широкомысленно взглянув ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ на папа.

— Отчего?

— А вот изволите созидать: насчет мельницы, так, мельник уже дважды приходил ко мне отсрочки просить и Христом-богом божился, что средств у него нет... да он и сейчас тут: так не угодно ли вам будет самим с ним побеседовать?

— Что все-таки он гласит ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ? — спросил папа, делая головою символ, что не желает гласить с мельником.

— Да понятно что, гласит, что помолу совершенно не было, что какие деньжонки были, так все в плотину посадил. Что ж, если нам его снять, судырь , так опять-таки найдем ли здесь расчет? Насчет залогов изволили гласить, так я уже, кажется ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, вам докладывал, что наши деньги там сели и скоро их получить не придется. Я накануне посылал в город к Ивану Афанасьичу воз муки и записку об этом деле: так они опять-таки отвечают, что и рад бы стараться для Петра Александрыча, но дело не в моих руках ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, а что, как по всему видно, так навряд ли и через два месяца получится ваша квитанция. Насчет сена изволили гласить, положим, что и продастся на три тыщи...

Он кинул на счеты три тыщи и с минутку молчал, поглядывая то на счеты, то в глаза папа с таким выражением: «Вы ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ сами видите, как это не достаточно! Ну и на сене опять-таки проторгуем, если его сейчас продавать, вы сами изволите знать...»

Видно было, что у него еще большой припас резонов; должно быть, потому папа перебил его.

— Я распоряжений собственных не переменю, — произнес он, — но если в получении этих средств вправду ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ будет задержка, то, нечего делать, возьмешь из хабаровских, сколько необходимо будет.

— Слушаю-с.

По выражению лица и пальцев Якова приметно было, что последнее приказание доставило ему огромное наслаждение.

Яков был крепостной, очень усердный и преданный человек; он, как и все отличные приказчики, был до крайности скуп за собственного государя ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ и имел о выгодах господских самые странноватые понятия. Он вечно хлопотал о приращении принадлежности собственного государя на счет принадлежности госпожи, стараясь обосновывать, что нужно употреблять все доходы с ее имений на Петровское (село, в каком мы жили). В реальную минутку он торжествовал, так как совсем успел в этом ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ.

Поздоровавшись, папа произнес, что будет нам в деревне баклуши лупить, что мы закончили быть малеханькими и что пора нам серьезно обучаться.

— Вы уже понимаете, я думаю, что я сегодня в ночь пищу в Москву и беру вас с собою, — произнес он. — Вы будете жить у бабушки, а maman с девченками остается ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ тут. И вы это знайте, что одно для нее будет утешение — слышать, что вы обучайтесь отлично и что вами довольны.

Хотя по приготовлениям, которые за некоторое количество дней приметны были, мы уже ждали чего-то необычного, но новость эта поразила нас страшно. Володя побагровел и дрожащим ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ голосом передал поручение матушки.

«Так вот что предсказывал мне мой сон! — пошевелил мозгами я. — Дай Бог только, чтоб не было чего-нибудь еще хуже».

Мне очень, очень жаль стало матушку, и вкупе с тем идея, что мы точно стали огромные, веселила меня.

«Ежели мы сегодня едем, то, правильно, классов не будет; это ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ славно! — задумывался я. — Но жаль Карла Иваныча. Его, правильно, отпустят, так как по другому не приготовили бы для него конверта... Уж лучше бы век обучаться да не уезжать, не расставаться с матушкой и не обижать бедного Карла Иваныча. Он и так очень несчастлив!»

Мысли эти мерцали в моей ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ голове; я не трогался с места и внимательно смотрел на темные бантики собственных башмаков.

Сказав с Карлом Иванычем еще несколько слов о снижении барометра и приказав Якову не подкармливать собак, с тем чтоб на прощанье выехать после обеда слушать юных гончих, папа, против моего ожидания, послал нас обучаться ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, утешив, но, обещанием взять на охоту.

По дороге наверх я забежал на террасу. У дверей, на солнышке, зажмурившись, лежала возлюбленная борзая собака отца — Милка.

— Милочка, — гласил я, лаская ее и целуя в рожу, — мы сегодня едем: прощай! никогда больше не увидимся.

Я расчувствовался и зарыдал.

Глава IV.

КЛАССЫ

Карл Иваныч ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ был очень не в духе. Это было приметно по его сдвинутым бровям и по тому, как он кинул собственный сюртук в комод, и как сурово запоясался, и как очень черкнул ногтем по книжке диалогов, чтоб означить то место, до которого мы должны были вытвердить. Володя обучался прилично; я же ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ так был расстроен, что решительно ничего не мог делать. Длительно глупо смотрел я в книжку диалогов, но от слез, набиравшихся мне в глаза при мысли о грядущей разлуке, не мог читать; когда же настало время гласить их Карлу Иванычу, который, зажмурившись, слушал меня (это был дурной признак), конкретно на том ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ месте, где один гласит: «Wo kommen sie her?»[10], а другой отвечает: «Ich komme vom Kaffe-Hause»[11], — я не мог более задерживать слез и от рыданий не мог произнести: «Haben sie die Zeitung nicht gelesen?»[12]. Когда дошло дело до чистописания, я от слез, падавших на бумагу, наделал таких клякс, будто бы ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ писал водой на оберточной бумаге.

Карл Иваныч рассердился, поставил меня на колени, говорил, что это упрямство, кукольная комедия (это было любимое его слово), грозил линейкой и добивался, чтоб я просил прощенья, тогда как я от слез не мог слова вымолвить; в конце концов, должно быть, чувствуя ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ свою несправедливость, он ушел в комнату Николая и хлопнул дверцей.

Из классной слышен был разговор в комнате дядьки.

— Ты слышал, Николай, что малыши движутся в Москву? — произнес Карл Иваныч, входя в комнату.

— Как же-с, слышал.

Должно быть, Николай желал встать, так как Карл Иваныч произнес: «Сиди, Николай!» — и прямо ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ за этим затворил дверь. Я вышел из угла и подошел к двери подслушивать.

— Сколько ни делай добра людям, как ни будь привязан, видно, благодарности нельзя ждать, Николай? — гласил Карл Иваныч с чувством.

Николай, сидя у окна за сапожной работой, утвердительно кивнул головой.

— Я двенадцать лет живу в этом доме ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ и могу сказать перед Богом, Николай, — продолжал Карл Иваныч, поднимая глаза и табакерку к потолку, — что я их обожал и занимался ими больше, чем нежели бы это были мои собственные малыши. Ты помнишь, Николай, когда у Володеньки была горячка, помнишь, как я девять дней, не смыкая глаз, посиживал ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ у его постели. Да! тогда я был хороший, милый Карл Иваныч, тогда я был нужен; а сейчас, — прибавил он, иронично улыбаясь, — сейчас детки огромные стали: им нужно серьезно обучаться . Точно они тут не обучаются, Николай?

— Как еще обучаться, кажется, — произнес Николай, положив шило и протягивая обеими руками дратвы.

— Да, сейчас я ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ не нужен стал, меня и нужно изгнать; а где обещания? где благодарность? Наталью Николаевну я уважаю и люблю, Николай, — произнес он, прикладывая руку к груди, — да что она?.. ее воля в этом доме все равно, что вот это, — при всем этом он с выразительным жестом кинул на пол обрезок ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ кожи. — Я знаю, чьи это штуки и отчего я стал не нужен: оттого, что я не льщу и не потакаю во всем, как другие люди. Я привык всегда и перед всеми гласить правду, — произнес он гордо. — Бог с ними! Оттого, что меня не будет, они не разбогатеют, а я ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, Бог милостив, найду для себя кусочек хлеба... не так ли, Николай?

Николай поднял голову и поглядел на Карла Иваныча так, будто бы желая удостовериться, вправду ли может он отыскать кусочек хлеба, — но ничего не произнес.

Много и длительно гласил в этом духе Карл Иваныч: гласил о том, как лучше ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ умели ценить его награды у какого-то генерала, где он до этого жил (мне очень больно было это слышать), гласил о Саксонии, о собственных родителях, о друге собственном портном Schönheit и т. д. и т. д.

Я соболезновал его горю, и мне больно было, что отец и Карл ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ Иваныч, которых я практически идиентично обожал, не сообразили друг дружку; я снова отправился в угол, сел на пятки и рассуждал о том, вроде бы вернуть меж ними согласие.

Возвратившись в классную, Карл Иваныч повелел мне встать и приготовить тетрадь для писания под диктовку. Когда все было готово, он величаво ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ погрузился в свое кресло и голосом, который, казалось, выходил из некий глубины, начал диктовать последующее: «Von al-len Lei-den-schaf-ten die grau-sam-ste ist... ha ben sie geschrieben?»[13]. Тут он тормознул, медлительно понюхал табаку и продолжал с новейшей силой: «die grausamste ist die Un-dank-bar ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ-keit... Ein grosses U»[14]В ожидании продолжения, написав последнее слово, я поглядел на него.

— Punctum[15], — произнес он с чуть приметной ухмылкой и сделал символ, чтоб мы подали ему тетради.

Пару раз, с разными интонациями и с выражением величайшего наслаждения, прочитал он это изречение, выражавшее его сердечную идея; позже задал ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ нам урок из истории и сел у окна. Лицо его не было угрюмо, как до этого; оно выражало довольство человека, достойно отмстившего за нанесенную ему обиду.

Было без четверти час; но Карл Иваныч, казалось, и не задумывался о том, чтоб отпустить нас: он то и дело задавал ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ новые уроки. Скукотища и аппетит увеличивались в равной степени. Я с сильным нетерпением смотрел за всеми признаками, доказывавшими близость обеда. Вот дворовая дама с мочалкой идет мыть тарелки, вот слышно, как гремят посудой в буфете, раздвигают стол и ставят стулья, вот и Мими с Любочкой и Катенькой (Катенька ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ — двенадцатилетняя дочь Мими) идут из саду; но не видать Фоки — дворецкого Фоки, который всегда приходи г и заявляет, что есть готово. Тогда только можно будет кинуть книжки и, не обращая внимания на Карла Иваныча, бежать вниз.

Вот слышны шаги по лестнице; но это не Фока! Я исследовал его походку и всегда узнаю ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ скрип его сапогов. Дверь отворилась, и в ней показалась фигура, мне совсем незнакомая.

Глава V.

ЮРОДИВЫЙ

В комнату вошел человек лет пятидесяти, с бледноватым, изрытым оспою продолговатым лицом, длинноватыми седоватыми волосами и редчайшей рыжей бородкой. Он был такового огромного роста, что для того, чтоб пройти в дверь, ему не только ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ лишь необходимо было нагнуть голову, да и согнуться всем телом. На нем было насажено что-то рваное, схожее на кафтан и на подрясник; в руке он держал большой посох. Войдя в комнату, он из всех сил ударил им по полу и, скривив брови и чрезвычайно раскрыв ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ рот, захохотал самым ужасным и ненатуральным образом Он был крив на один глаз, и белоснежный зрачок этого глаза прыгал беспрестанно и присваивал его и без того безобразному лицу еще больше мерзкое выражение.

— Ага! попались! — заорал он, малеханькими шажками подбегая к Володе, схватил его за голову и начал кропотливо рассматривать его маковку, позже ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ с совсем суровым выражением отошел от него, подошел к столу и начал дуть под клеенку и крестить ее. — О-ох жаль! о-ох больно!.. сердечные... улетят, — заговорил он позже дрожащим от слез голосом, с чувством всматриваясь в Володю, и стал утирать рукавом вправду падавшие слезы.

Глас ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ его был груб и хрипл, движения торопливы и неровны, речь глупа и бессвязна (он никогда не употреблял местоимений), но ударения так трогательны и желтоватое уродливое лицо его воспринимало время от времени такое откровенно грустное выражение, что, слушая его, нельзя было удержаться от какого-то смешанного чувства сожаления, ужаса и печалься.

Это ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ был юродивый и странник Гриша.

Откуда был он? кто были его предки? что побудило его выбрать странническую жизнь, какую он вел? Никто не знал этого. Знаю только то, что он с пятнадцатого года стал известен как юродивый, который зиму и лето прогуливается с босыми ногами, посещает монастыри, дарует ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ образочки тем, кого полюбит, и гласит таинственные слова, которые некими принимаются за пророчества, что никто никогда не знал его в другом виде, что он время от времени хаживал к бабушке и что одни гласили, как будто он злосчастный отпрыск богатых родителей и незапятнанная душа, а другие, что он просто мужчина и ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ лодырь.

В конце концов явился издавна хотимый пунктуальный Фока, и мы пошли вниз. Гриша, всхлипывая и продолжая гласить разную нелепицу, шел за нами и стучал костылем по ступенькам лестницы. Папа и maman прогуливались рука об руку по гостиной и о кое-чем тихо говорили. Марья Ивановна чинно посиживала ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ на одном из кресел, симметрично, под прямым углом, примыкавшем к диванчику, и серьезным, но сдержанным голосом давала наставления сидевшим около нее девченкам. Как Карл Иваныч вошел в комнату, она посмотрела на него, тотчас же отвернулась, и лицо ее приняло выражение, которое можно передать так: я вас не замечаю ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, Карл Иваныч. По очам девченок приметно было, что они очень желали поскорее передать нам какое-то очень принципиальное весть; но вскочить с собственных мест и подойти к нам было бы нарушением правил Мими. Мы поначалу должны были подойти к ней, сказать: «Воnjour, Mimi», шаркнуть ногой, а позже уже позволялось вступать в ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ дискуссии.

Что за несносная особа была эта Мими! При ней, бывало, ни о чем нельзя было гласить: она все находила неблагопристойным. Сверх того, она беспрестанно приставала: «Parlez donc français»[16], а тут-то, как назло так и охото болтать по-русски; либо за обедом — только-только войдешь во вкус ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ какого-либо кушанья и желаешь, чтоб никто не мешал, уж она обязательно: «Mangez donc avec du pain» либо «Comment се que vous tenez votre fourchette?»[17]«И какое ей до нас дело! — подумаешь. — Пускай она учит собственных девченок, а у нас есть на это Карл Иваныч». Я полностью делил ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ его ненависть к другим людям .

— Попроси маму, чтоб нас взяли на охоту, — произнесла Катенька шепотом, останавливая меня за курточку, когда огромные прошли вперед в столовую.

— Отлично, попытаемся.

Гриша обедал в столовой, но за особым столиком; он не поднимал глаз с собственной тарелки, время от времени вздыхал, делал жуткие ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ гримасы и гласил, будто бы сам с собою: «Жалко!.. улетела... улетит голубь в небо... ох, на могиле камень!..» и т. п.

Maman утром была расстроена; присутствие, слова и поступки Гриши приметно усиливали в ней это размещение.

— Ах да, я было и забыла попросить тебя об одной вещи, — произнесла она ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, подавая папе тарелку с супом.

— Что такое?

— Вели, пожалуйста, запирать собственных ужасных собак, а то они чуть ли не закусали бедного Гришу, когда он проходил по двору. Они этак и на малышей могут ринуться.

Услыхав, что идет речь о нем, Гриша оборотился к столу, стал демонстрировать рваные полы собственной одежки ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ и, пережевывая, приговаривать:

— Желал, чтоб загрызли... Бог не попустил. Грех собаками травить! большой грех! Не лупи, большак [18], что лупить? Бог простит... деньки не такие.

— Что это он гласит? — спросил папа, внимательно и строго рассматривая его. — Я ничего не понимаю.

— А я понимаю, — отвечала maman, — он мне говорил, что некий ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ охотник нарочно на него пускал собак, так он и гласит: «Хотел, чтоб загрызли, но Бог не попустил», — и просит тебя, чтоб ты за это не наказывал его.

— А! вот что! — произнес папа. — Почем же он знает, что я желаю наказывать этого охотника? Ты знаешь, я вообщем не большой охотник ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ до этих господ, — продолжал он по-французски, — но этот в особенности мне не нравится и должен быть...

— Ах, не гласи этого, мой друг, — оборвала его maman, будто бы ужаснувшись чего-нибудь, — почем ты знаешь?

— Кажется, я имел случай изучить эту породу людей — их столько к для тебя ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ прогуливается, — все на один покрой. Вечно одна и та же история...

Видно было, что матушка на этот счет была совсем другого представления и не желала спорить.

— Передай мне, пожалуйста, пирожок, — произнесла она. — Что, неплохи ли они сегодня?

— Нет, меня сердит, — продолжал папа, взяв в руку пирожок, но держа его на таком ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ расстоянии, чтоб maman не могла достать его, — нет, меня сердит, когда я вижу, что люди умные и образованные вдаются в обман.

И он стукнул вилкой по столу.

— Я тебя просила передать мне пирожок, — повторила она, протягивая руку.

— И отлично делают, — продолжал папа, отодвигая руку, — что таких людей сажают ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ в полицию. Они приносят только ту пользу, что расстраивают и без того слабенькие нервишки неких особ, — прибавил он с ухмылкой, заметив, что этот разговор очень не нравился матушке, и подал ей пирожок.

— Я на это для тебя только одно скажу: тяжело поверить, чтоб человек, который, невзирая на свои шестьдесят ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ лет, зиму и лето прогуливается босоногий и, не снимая, носит под платьицем вериги в два пуда весом и который не раз отрешался от предложений жить расслабленно и на всем готовом, — тяжело поверить, чтоб таковой человек все это делал только из лени. Насчет пророчеств, — прибавила она со вздохом и помолчав малость ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ, — je suis payée pour y croire[19]; я для тебя говорила, кажется, как Кирюша денек в денек, час в час предсказал мертвецу папеньке его кончину.

— Ах, что ты со мной сделала! — произнес папа, улыбаясь и приставив руку ко рту с той стороны, с которой посиживала Мими. (Когда он это ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ делал, я всегда слушал с напряженным вниманием, ждя чего-нибудь забавного.) — Для чего ты мне напомнила об его ногах? Я поглядел и сейчас ничего есть не буду.

Обед клонился к концу. Любочка и Катенька беспрестанно подмигивали нам, крутились на собственных стульях и вообщем изъявляли сильное беспокойство. Подмигивание это значило ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ: «Что же вы не требуйте, чтоб нас взяли на охоту?» Я толкнул локтем Володю, Володя толкнул меня и в конце концов отважился: поначалу застенчивым голосом, позже достаточно твердо и звучно, он растолковал, что потому что мы сегодня должны ехать, то вожделели бы, чтоб девченки вкупе с нами поехали ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ на охоту, в линейке. После маленького совещания меж большенными вопрос этот решен был в нашу пользу, и — что было еще приятнее — maman произнесла, что она сама поедет с нами.

Глава VI.

Изготовления К ОХОТЕ

Во время пирожного был позван Яков и отданы приказания насчет линейки, собак и верховых лошадок — все с величайшею ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ подробностию, называя каждую лошадка по имени. Володина лошадка хромала; папа повелел оседлать для него охотничью. Это слово: «охотничья лошадь» — как-то удивительно звучало в ушах maman: ей казалось, что охотничья лошадка должна быть что-то вроде обезумевшего зверька и что она обязательно понесет и уничтожит Володю. Невзирая ЧТО-ТО ВРОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ на увещания папа и Володи, который с необычным молодечеством гласил, что это ничего и что он очень любит, когда лошадка несет, бедняжка maman продолжала говорить, что она все гулянье будет страдать.


chto-vi-znaete-pro-igru-uchebno-metodicheskoe-posobie-po-discipline-osnovi-pedagogicheskogo-masterstva-2004.html
chto-vibrat-hosting-autsorsing-ili-sobstvennij-kontaktnij-centr.html
chto-vipolnit-ego-legko.html